Можарова Марина Анатольевна: Иван Киреевский — духовный сын оптинского старца Макария.


Иван Васильевич Киреевский, по словам И. М. Концевича, принадлежал к числу мирских «оптинцев», то есть к той немногочисленной части образованного русского общества, которая была одного духа с Оптинскими старцами и вполне разделяла их взгляды на современность. Оптинский старец Макарий в одном из своих писем размышлял: «Сердце обливается кровию при рассуждении о нашем любезном отечестве России, нашей матушке, куда она мчится, чего ищет? Чего ожидает? Просвещение возвышается, но мнимое; оно обманывает себя в своей надежде; юное поколение питается не млеком учения святой нашей Православной Церкви, а каким-то иноземным мутным, ядовитым заражается духом; и долго ли это продолжится?»[1] Тревожась о будущем России, Киреевский искал способы подкрепить «внутренние карантины против той нравственной заразы, от которой теперь гниет Европа». «Грустно видеть, – писал он, – каким лукавым, но неизбежным и праведно посланным безумием страдает теперь человек на Западе. Чувствуя тьму свою, он как ночная бабочка летит на огонь, считая его солнцем. Он кричит лягушкой и лает собакой, когда слышит Слово Божие. И этого испорченного, эту кликушу хотят отчитывать по Гегелю!» Иван Васильевич надеялся, что та «болезнь, от которой у бедного западного человека уже провалилось небо», не коснется России или, если коснется, то «какого-нибудь несущественного края нашего общества»[2]. Но, увы, в России всё большее распространение получали такие духовные недуги, как маловерие, ложные верования, неверие, нигилизм. По словам митр. Антония Храповицкого, «общество почтительно выпроводило, выкурило дух Церкви, дух Православия из своего быта, загнало его в алтарь и на паперть, где молятся простолюдины»[3]. В последнее десятилетие своей жизни Киреевский все свои знания, силы и способности посвятил одной цели – служению истинному Просвещению. И то важнейшее обстоятельство, что «из всех мирских лиц, перебывавших в Оптиной Пустыни, Иван Васильевич, по словам И. М. Концевича, ближе всех других подошел к ее духу и понял, как никто иной, ее значение как духовной вершины»[4], имело решающее значение для итогов его философских занятий.

Первый биограф Киреевского В. Н. Лясковский назвал главной заслугой Ивана Васильевича «первую попытку построения философии на христианских началах»[5]. Прот. В. В. Зеньковский утверждал, что Киреевский был «самым сильным философским умом первой половины XIX-го века»[6], и отметил, что он «вообще не отделял в самом себе философского сознания от богословского»[7]. Важнейшей особенностью религиозной жизни Киреевского, по словам прот. В. В. Зеньковского, являлось то, что он жил «не только религиозною мыслью, но и религиозным чувством», что «у него был подлинный и глубокий религиозный опыт». И именно в этом смысле «Киреевского надо считать, более чем кого-либо другого, выразителем того, что хранило в себе церковное сознание»[8].

Обращение к вере, изменившее всю жизнь Киреевского, не означало для него отказа от возможности свободно мыслить. Между разумом и верой для него, в отличие от многих его современников, не существовало трагического противоречия. Напротив, именно в «глубоком, живом и чистом любомудрии святых Отцов» Киреевский видел «зародыш» той будущей философии, которая «должна была уничтожить болезненное противоречие между умом и верою»[9]. О тех же, кто продолжал искать собственные пути к истине, Киреевский писал в последней своей статье: «Тяжелое должно быть состояние человека, который томится внутреннею жаждою божественной истины и не находит чистой религии, которая бы могла удовлетворить этой всепроникающей потребности. Ему оставалось одно: собственными силами добывать и отыскивать из смешанного христианского предания то, что соответствовало его внутреннему понятию о христианской истине. Жалкая работа – сочинять себе веру!»[10].

Был ли услышан голос Ивана Васильевича его современниками? Определяя отношение западников к религиозной основе мировоззрения Киреевского, В. Н. Лясковский писал: «Мы не умеем подыскать более подходящего слова как грустное удивление. Эти люди, зная хорошо и университетское образование Киреевского, и его исключительную искренность, не понимали, как мог он, уже в зрелом возрасте, сознательно обратиться к вере и к народности в науке. <…> Оставалось предположить ослепление, увлечение мистицизмом – благо это неопределенное слово так легко поддается любому толкованию»[11]. По точному выражению А. И. Герцена, «между им и нами была церковная стена»[12]. Очень характерна в этом отношении оценка последней статьи Киреевского «О необходимости и возможности новых начал для философии», данная В. П. Боткиным в письме к И. С. Тургеневу: «Необыкновенно глубокомысленная статья и превосходно написанная, – но тем не менее бесполезная. Дело идет о разрыве, происшедшем в западной мысли между верою и знанием. Автор убежден, что это единство существует теперь в православном сознании»[13].

Разойдясь с западниками, Иван Васильевич не обрел совершенного единомыслия и со славянофилами. Так, о его программном сочинении «О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России» И. С. Аксаков писал Тургеневу: «Знайте, что ни Константин, ни я, ни Хомяков не подписались бы под этою статьей»[14]. В письме к Ю. Ф. Самарину А. С. Хомяков с грустью заметил: «Нас очень мало, и мы все врознь»[15]. Будучи едины в главном – в отношении к Православию, славянофилы не могли найти согласия в других важных вопросах, касающихся истории, философии, литературы и эстетики. Атмосфера полемики была отличительной чертой славянофильского кружка во все время его существования. Обращаясь в письме к московским друзьям в 1847 г., Киреевский вынужден был признать: «Для меня по крайней мере сочувствие с вами составляет, так сказать, половину моей нравственной жизни». Это разномыслие было мучительно для Ивана Васильевича, и он всячески призывал членов славянофильского кружка прийти к согласию, которое могло бы, по его словам, дать «новую жизнь нашим мыслям и новый смысл нашей жизни»[16]. Но, как отмечает современный исследователь В. А. Кошелев, «попытки славянофилов создать какую-либо писанную программу не увенчались успехом», и «не было даже единых проектов подобной программы»[17].

Из всего славянофильского окружения Киреевского вполне разделял его взгляды только брат Петр Васильевич. В связи с этим необходимо привести парадоксальное, на первый взгляд, суждение Концевича: «Братья Киреевские не примыкали всецело ни к одному из существовавших тогда идеологических течений»[18]. Причину своего несогласия с традиционной точкой зрения Концевич объяснил так: «Славянофилы относились отрицательно к византизму. Для Оптиной же Пустыни святые византийские служили базой и основой ее веры и идеологии. Киреевский, который был совершенно единомысленен со старцами и был одного духа с ними, принимал личное и деятельное участие в издательстве святоотеческой литературы, не может быть назван «славянофилом»»[19].

Исключительное положение И. В. Киреевского в славянофильском кружке отмечали и другие исследователи. В. Н. Лясковский в связи с этим писал: «Хомякова, хотя и неосновательно, обвиняли в диалектической изворотливости, Аксаковых – в увлечении страсти, Самарина – в суровости политической программы; Киреевского ни в чем подобном обвинить было нельзя. Его кротость обезоруживала всех; его прямодушие, сдержанность и сердечная теплота исключали всякую возможность подозрения в каком бы то ни было темном побуждении даже со стороны врагов – да у него их и не было»[20]. Сравнивая религиозный опыт Хомякова и Киреевского, прот. В. В. Зеньковский отметил: «Если Хомяков брал более из глубины» своего «личного церковного сознания», то Киреевский «преимущественно опирался на то, что находил он у старцев, в монастырях <…> если у Хомякова центральным понятием (не только в богословии, но и в философии) является понятие Церкви, то для мысли Киреевского таким центральным понятием является понятие духовной жизни». На основе этого православный богослов сделал вывод: «Киреевский, в каком-то смысле, ближе к Церкви, чем Хомяков»[21]. Сходное суждение высказал и Н. П. Колюпанов: «Ни у кого из славянофилов философия не была поставлена в такое близкое отношение к вере, как у Киреевского»[22]. Вообще, в определении религиозной основы миросозерцания Ивана Васильевича, все, знавшие его, были совершенно единодушны. Л. Н. Толстой, вспоминая о Киреевском в 1908 году, дал обобщенное определение сущности его учения. По словам писателя, оно состояло в том, «чтобы свою волю слить с волей Бога»[23].

Прот. Г. Флоровский отметил, что Иван Васильевич к современному ему русскому богословию «относился сдержанно», но при этом для него «характерно было сочетание внутренней свободы с самым строгим послушанием», свои «собственные богословские и философские занятия он вполне подчинил старческому суду старца Макария Оптинского»[24]. В этом прослеживается еще одно отличие Киреевского от Хомякова, о котором отец Павел Флоренский писал: «Смиренно ли воспринимал он святыню русского народа, желая очистить ее от случайной грязи, налегшей на нее извне, или же с гордостью реформатора пытался предписать Руси нечто им самим, или ими самими – московским кружком славянофилов – придуманное. Ведь от себя указывать Церкви, какой ей быть, хотя бы и по чистейшим своим побуждениям, это значит не признавать Церкви, а признавать себя»[25].

И. М. Концевич также упомянул о Хомякове в контексте сравнения с Киреевским: «Что касается до Алексея Степановича Хомякова, который неизвестно бывал ли в Оптиной Пустыни и во всяком случае не может считаться послушником Оптинских старцев, о нем, или о его мировоззрении не встречается никаких отзывов в старческих письмах»[26]. В современном исследовании наследия Оптинских старцев в этой связи указано лишь на то, что Хомяков после кончины Киреевского приезжал в Оптину поклониться его праху.[27]

Хомяков долгие годы был другом Ивана Васильевича, очень тяжело пережил его смерть и оставил в память о нем такие строки: «Сердце, исполненное нежности и любви; ум, обогащенный всем просвещением современной нам эпохи; прозрачная чистота кроткой и беззлобной души; какая-то особенная мягкость чувства, дававшая особенную прелесть разговору, горячее стремление к истине, необычайная тонкость диалектики в споре, сопряженная с самою добросовестною уступчивостью, когда противник был прав, и с какою-то нежною пощадою, когда слабость противника была явною; тихая веселость, всегда готовая на безобидную шутку, врожденное отвращение от всего грубого и оскорбительного в жизни, в выражении мысли или в отношениях к другим людям; верность и преданность в дружбе, готовность всегда прощать врагам и мириться с ними искренно; глубокая ненависть к пороку и крайнее снисхождение в суде о порочных людях; наконец безукоризненное благородство»[28].

Душевная чистота и редкие черты характера Киреевского вызывали уважение многих, знавших его. Особенно убедительно звучит высокая оценка личности Киреевского в устах представителей противоположного лагеря. В 1844 году, в разгар споров славянофилов с западниками, Т. Н. Грановский писал о Киреевском: «У него такая широкая, благородная природа, что ее не могли сузить никакие мнения»[29]. Приведем еще один характерный для Грановского отзыв о братьях Киреевских: «Я от всей души уважаю этих людей, несмотря на совершенную противоположность наших убеждений. В них так много святости, прямоты, веры, как я еще не видал ни в ком»[30]. Обращаясь к самому Ивану Васильевичу, Грановский писал: «Мне нет дела до того, что Петр Васильевич и Вы о многом думаете совсем не так, как я и друзья мои; это не мешает мне глубоко уважать и любить вас обоих»[31].

Миротворчество Киреевского отчасти смягчало остроту споров, свидетелем и участником которых он становился. П. В. Анненков, назвав 1845 год «замечательным в истории наших литературных партий», писал о двух частях статьи Киреевского «Обозрение современного состояния литературы», опубликованных в том же году в «Москвитянине», как о важнейшем событии эпохи. Статьи эти, по его словам, обозначили «ту минуту, с которой распря между славянами и западниками приняла у нас новый, менее беспощадный и слепой характер, чем прежде»[32].

Непримиримый противник славянофилов В. Г. Белинский, видя в Киреевском «человека совершенно другого образа мыслей, другого убеждения», но одновременно человека, который «умеет защищать то и другое с беспристрастием и достоинством», писал о первых двух частях «Обозрения современного состояния литературы»: «Несмотря на ложное основание и произвольные выводы в этой статье, — в ней высказано много дельного, верного, умного о современном состоянии Европы, и высказано с знанием дела, талантом и тем чувством достоинства, которые всегда заинтересовывают читателя в пользу автора и которых мы никогда не встречали в сочинениях наших так называемых славянофилов». Веря «в великую истину, что достоинство всякой доктрины больше всего познается по достоинству лиц, которые ей следуют», Белинский даже выражал надежду, что наконец «явился в этой литературной котерии человек, который если и не разубедит нас в наших убеждениях и не заставит нас принять его убеждения, — все же по крайней мере заставит нас уважать учение, которого он и поборник и представитель, — заставит нас уважать это учение манерою, которою он защищает его, и даже тем самым, что он сам принадлежит ему и душою и телом»[33]. Хотя третья часть этой незаконченной статьи Киреевского, посвященной современным русским журналам, неприятно поразила Белинского (направление «Отечественных записок» было названо «несколько односторонним и не всегда истинным», и они поставлены были в один ряд с враждебным им «Маяком»[34]), обращает на себя внимание сам факт ожидания Белинским именно от Киреевского возможности начала диалога с противной стороной.

Критический и литературный дар Киреевского был высоко оценен современниками. Уже первая статья начинающего литератора вызвала восторг его наставника В. А. Жуковского, написавшего по этому поводу матери Ивана Васильевича – А. П. Елагиной: «Я читал в «Московском вестнике» статью Ванюши о Пушкине и порадовался всем сердцем. Благословляю его обеими руками писать – умная, сочная, философическая проза»[35]. Необычные, талантливые, заключающие в себе глубокие философские мысли литературно-критические статьи Киреевского восхищали А. С. Пушкина, Е. А. Боратынского, Н. М. Языкова. Назвав «Обозрение русской словесности 1829 года», опубликованное в «Деннице», «замечательнейшей статьей сего альманаха», Пушкин писал: «Но заметим г-ну Киреевскому, что там, где двадцатитрехлетний критик мог написать столь занимательное, столь красноречивое «Обозрение словесности», там есть словесность – и время зрелости оной уже недалеко»[36].

Интересной и важной представляется нам оценка, данная повести Киреевского «Остров» А. А. Толстой – верующим человеком, чутким читателем, родственницей и близким другом Л. Н. Толстого. Повесть была опубликована во втором томе «Русской Беседы» за 1858 год. В письме Толстому Александра Андреевна делилась своим впечатлением: «Советую вам обратить внимание в последнем номере «Русской Беседы» на две главы романа, начатого покойным Иваном Киреевским. Если вы его еще не читали, я надеюсь, он доставит вам такое же удовольствие, как и мне, даже больше, чем удовольствие, одно из тех глубоких наслаждений, которые редко доставляет нам наша современная литература. Ничего искусственного, нездорового. Читая этот отрывок, чувствуешь себя как бы окутанной дымкой чистоты и благородства; душе становится хорошо; может быть, там есть несколько метафизических рассуждений, которые могут показаться слишком длинными, если мысли не направлены в эту сторону, но мне они показались в своем роде интересными». «По этому поводу я вспомнила, – добавляла А. А. Толстая, – что этот самый Киреевский посоветовал вам не пропускать дня, не читая Евангелия. Теперь я уверена, что он говорил это по опыту, как человек, жизнью изведавший его чудные тайны. Надеюсь, вы не изменили этой привычке, благословенные результаты которой неисчислимы, если их достигаешь в душевной простоте»[37]. В отзыве об «Острове» верно представлен и портрет самого автора. Ценность этого письма еще и в том, что только из него, а не из дневников и писем Толстого мы узнаем о совете, данном Киреевским молодому писателю. Слова Ивана Васильевича показывают, как ясно видел он религиозное смятение, царившее в душе Толстого, и как стремился помочь ему.

Часто вспоминал об Иване Васильевиче Оптинский иеромонах Климент (в миру Константин Карлович Зедергольм), бывший некоторое время домашним учителем в семье Киреевских. Зедергольм рассказывал К. Н. Леонтьеву, что «хотя все славянофилы того времени были люди, конечно, православные по убеждениям, но ни у одного из них он не находил столько сердечной теплоты, столько искренности и глубины чувств, как у Киреевского». В памяти Леонтьева сохранился также отзыв Зедергольма о Хомякове: «Хомяков был холоднее; он, разумеется, был человек тоже искренне православный, но его диалектика, его страсть к словопрениям увлекала его до того, что он вступал в споры и с людьми православными иногда о самых существенных вопросах, противоречил и впадал в некоторые уклонения. Разговаривал он с безбожником или с иноверцем, он был вполне православный; но начинал он беседовать с православным, и как только тот сказал ему раза два «да, да», Хомякову уже становилось скучно и ему хотелось сказать: «нет, нет, не совсем так!» Киреевский же был весь душа и любовь»[38].

Зедергольм (немец, лютеранин) в 1852 году был присоединен к Православию в таинстве Миропомазания, в 1862 году поступил послушником в Иоанно-Предтеченский скит при Оптиной Пустыни, в 1867 году принял монашеский постриг с именем Климента, в 1873 году был рукоположен в иеромонахи. «Почему Зедергольм не миропомазался в Москве или в Петербурге, а приехал нарочно для этого в Оптину Пустынь?» — задал вопрос Леонтьев в своей книге, посвященной иеромонаху Клименту. И, цитируя летопись Скита, сам же ответил: «И. В. Киреевский привлек его к Оптиной»[39]. Многократно в своих сочинениях Леонтьев приводил слова, сказанные когда-то Киреевским Зедергольму: «Если вы хотите узнать основательно дух христианства, то необходимо познакомиться с монашеством, а в этом отношении лучше Оптиной Пустыни трудно найти»[40]. Константин Карлович последовал этому мудрому совету.

Иеромонах Климент, бывший духовным чадом Оптинских старцев Макария и Амвросия, впоследствии стал другом Константина Николаевича и учителем его в духовной жизни. После его ранней кончины в 1878 году (48-ми лет) Леонтьев до конца своих дней оставался верным духовным чадом старца Амвросия, который, в память о друге и наставнике Леонтьева, приведшем его к Оптиной, постриг Константина Николаевича в монашество с именем Климента. Если бы Леонтьеву известно было также другое высказывание Киреевского о направлении жизни мирянина, желающего стать настоящим христианином, мы, возможно, встретили бы в трудах Константина Николаевича и эти слова: «…существеннее всяких книг и всякого мышления – найти святого православного старца, который бы мог быть твоим руководителем, которому ты мог бы сообщать каждую мысль свою и услышать о ней не его мнение, более или менее умное, но суждение святых отцов»[41]. Этот совет удивительно созвучен собственному духовному опыту Константина Николаевича, прошедшего долгий и нелегкий путь христианского совершенствования. Леонтьев – художник слова и один из выдающихся русских мыслителей, – по выражению Концевича, в Оптиной «сложил бремя ошибок и грехов молодости, которые он искупал болезнями и искреннейшим покаянием»[42].

Назвав Оптину Пустынь «духовной вершиной», Концевич разъяснил, что означает для него это понятие: в Оптиной «сошлись и высший духовный подвиг внутреннего делания, венчаемый изобилием благодати даров стяжания Святого Духа, и одновременно служение миру во всей полноте, как в его духовных, так и житейских нуждах»[43]. Действительно, необыкновенный свет, исходивший от Оптиной, ощущали все соприкасавшиеся с ней. В чем же тайна этого воздействия? Ответ на этот вопрос находим в письме Киреевского старцу Макарию. «Высшее умозрение» – вот то, что дано Господом старцам и что делает их способными вести ко спасению ближних. «Это умозрение жизненное и живое, которое горит, как свеча, перед Господом, и освещает всё вокруг себя, и зажигает светильники в чистых лампадах, Вас окружающих, – обращался Иван Васильевич к отцу Макарию, – это свет, на который мы, далекие от Вас, смотрим с благоговением и любовию как на Божий дар, посланный Им на пользу, вразумление и утешение людей, Вам современных»[44]. Свет святости Оптинских старцев, изливаясь на их духовных чад, приумножался, отражаясь в их душах как в зеркалах. Этот свет не мерк со временем, а усиливался, распространяясь все шире. Так этот свет, воспринятый Зедергольмом от Киреевского, впоследствии освятил душу Леонтьева.

Рассказывая о себе, Константин Николаевич в одном из писем 1888 года писал: «В конце 60-х годов (под 40 лет), я был уже исторически подготовлен (если можно так выразиться про отдельное лицо) к восприятию учения Церкви; я очень желал уже и тогда уверовать снова, как верил в детстве, с простотою сердца и живостью»[45]. В другом письме Леонтьев признавался: «…мне даже и к повиновению отцу Амвросию трудно было привыкнуть. Помог человек моего круга – Константин Карлович Зедергольм, в монашестве о. Климент! Ему я невыразимо обязан!»[46] Не раз вспоминал Леонтьев в своих письмах и о славянофилах. Своему молодому другу Иосифу Ивановичу Фуделю, перешедшему в Православие и ставшему впоследствии священником, Леонтьев писал: «Нужны истинные прозорливцы и особенно одаренные люди, чтобы влиять на нас, как влияет, например, от. Амвросий. Да и то не без предварительной подготовки светскими людьми высокого образования. Не знаю, например, так ли бы легко повлиял на меня от. Иероним Афонский (старооскольский купец образования 20-х и 30-х годов!), если бы меня хоть немного не подготовили славянофилы и некоторые даже католические писатели»[47]. При этом Леонтьев не во всем был согласен со славянофилами, говоря, что он «славянофил на свой салтык» и что ни «старые славянофилы (Киреевский, Хомяков, Аксаков), ни сам Данилевский, ни Катков» не могли его «умственно подчинить»[48]. Но в данном случае речь идет не об идейном согласии или разногласии, а о живом восприятии истины, свет которой шел от одной верующей души к другой.

Оптинский старец Лев незадолго до смерти, прозревая в своем молодом послушнике Александре Гренкове будущего старца, передал его «из полы в полу» своему сотаиннику старцу Макарию. Эта благодатная преемственность старческого служения не прерывалась в Оптиной, и ей можно уподобить ту преемственность, что прослеживается в разных поколениях духовных чад старцев. Как Киреевский нашел в старце Макарии духовного руководителя и обрел благодаря ему душевный покой и удовлетворение всех своих умственных запросов, так же и Леонтьев умиротворился душой у ног старца Амвросия. Духовные дети Оптинских старцев, не давая угаснуть лучам света, исходившим от их наставников, поддерживали и передавали этот свет другим. Писателю Евгению Поселянину, на которого в первый его приезд в Оптину сильнейшее впечатление произвел старец Амвросий, запомнился также Леонтьев, которого он видел в храме во время литургии. Позже, приступая к рассказу о старце, Е. Поселянин писал: «И если я берусь в волнении за перо, в усилии восстановить хоть некоторые черты этого светоносного существования, то меня поддерживает надежда, что его образ, как сам он при жизни, поможет какой-нибудь уставшей душе»[49].

Господь по молитвам старцев поддерживал не только их духовных чад, но делал также самих чад орудием спасения ближних. Эта мысль высказана Зедергольмом в письме к его крестной матери – Н. П. Киреевской, – написанном вскоре после кончины Ивана Васильевича. Стараясь помочь ей пережить горе утраты, Константин Карлович писал: «Как должно быть утешительно Вам, что Вы были одним из орудий к его спасению и всегда, по силам, содействовали к его благу». Вспоминая в письмах к Наталье Петровне поминовение Ивана Васильевича в сороковой день его кончины, Зедергольм писал: «Никогда, никогда не видел я ничего подобного. Блажен, кто сподобляется такого поминовения! <…> Благодарю Бога, что в этот день мне привелось быть в Оптине, и как не пожалеть о тех, которые добровольно отвергают поминовение усопших и сами лишают себя величайшего утешения?»[50] Господь послал Константину Карловичу утешение даже и через отошедшего от земной жизни Ивана Васильевича.

В Книге притчей Соломоновых сказано: «Надейся на Господа всем сердцем твоим и не полагайся на разум твой. Во всех путях твоих познавай Его, и Он направит стези твои» (Притч. 3, 5–6). Истина, хранимая в Православии, на протяжении веков питала, укрепляла и спасала души тех, кто сердцем принимал ее и возвышал свой разум до нее. Одним из таких людей был И. В. Киреевский. Еще одна величайшая его заслуга перед потомками состоит в том, что, оставаясь верным духовным чадом Оптинского старца Макария, Иван Васильевич как драгоценный дар хранил в своей душе свет мудрости своего наставника и сумел передать этот свет следующим поколениям мирских «оптинцев».

М.А. Можарова,кандидат филологических наук,
старший научный сотрудник
Института мировой литературы РАН

[1] Концевич И. М. Оптина Пустынь и ее время. (Репринтное изд.) Свято-Троицкая Сергиева Лавра. 1995. С. 183.

[2] Киреевский И. В. Полн. собр. соч. В 2 т. М., 1911. Т. 2. С. 250.

[3] Русские мыслители о Льве Толстом. Тула, 2002. С. 46.

[4] Концевич И. М. Оптина Пустынь и ее время. С. 207.

[5] Лясковский В. Н. Братья Киреевские. Жизнь и труды их. СПб., 1899. С. 98.

[6] Зеньковский В. В. История русской философии. В 2 т. Л., 1991. Т. 1. Ч. 1. С. 23.

[7] Там же. Т. 1. Ч. 2. С. 13.

[8] Там же. Т. 1. Ч. 2. С. 12. Здесь и далее в цитатах сохранен курсив источника.

[9] Киреевский И. В. Полн. собр. соч. В 2 т. Т. 1. С. 270.

[10] Киреевский И. В. Избранные статьи. С. 270.

[11] Лясковский В. Н. Братья Киреевские. Жизнь и труды их. С. 94. Эта точка зрения находит продолжение в современных западных исследованиях. Принципом философствования Киреевского В. Гердт считает «мистософию», а «религиозность позднего Киреевского» А. Глисон называет «невротическим симптомом глубокого страха перед социальными переменами» (Э. Мюллер И. В.Киреевский и немецкая философия // Вопросы философии, 1993, № 5. С. 129).

[12] Герцен А. И. Былое и думы. В 2 т. М., 1982. Т.2. С.128.

[13] Боткин и Тургенев. Неизданная переписка. 1851–1869. М.;Л., 1930. С.92–93.

[14] Письма С. Т., К. С. и И. С. Аксаковых к И. С. Тургеневу (1851–1852 гг.) // Русское обозрение, 1894, № 8. С. 472.

[15] Хомяков А. С. Полн. собр. соч. В 8 т. М., 1900. Т. 8. С. 266.

[16] Киреевский И. В. Полн. собр. соч. В 2 т. Т. 2. С. 248.

[17] Кошелев В. А. Эстетические и литературные воззрения русских славянофилов (1840–1850-е годы). Л., 1984. С.40.

[18] Концевич И. М. Оптина Пустынь и ее время. С. 244.

[19] Там же. С. 183–184.

[20] Лясковский В. Н. Братья Киреевские. Жизнь и труды их. С. 94.

[21] Зеньковский В. В. История русской философии. Т. 1. Ч. 2. С. 12.

[22] Колюпанов Н. П. Очерк философской системы славянофилов // Русское обозрение, 1894, № 8. С. 489.

[23] Маковицкий Д. П. У Толстого. «Яснополянские записки» Д. П. Маковицкого. В 4 кн. М., 1979. Кн. 3. С. 180.

[24] Флоровский Г. Пути русского богословия. (Репринтное изд.) Киев, 1991. С. 259.

[25] Флоренский П. А. Около Хомякова. Сергиев Посад. 1916. С. 16.

[26] Концевич И. М. Оптина Пустынь и ее время. С. 183.

[27] Каширина В. В. Литературное наследие Оптиной Пустыни. М., 2006. С. 63.

[28] Хомяков А. С. Указ. соч. Т. 3. С. 238–239.

[29] Т. Н. Грановский и его переписка. В 2 т. М., 1897. Т. 2. С. 259.

[30] Там же. С. 402.

[31] Там же. С. 442.

[32] Анненков П. В. Литературные воспоминания. М., 1989. С. 230.

[33] Белинский В. Г. Собр. соч. В 9 т. М., 1976–1982. Т. 7. С. 567, 568.

[34] Киреевский И. В. Избранные статьи. С. 166.

[35] Письмо В. А. Жуковского А. П. Елагиной // Литературное наследство. Т. 58. М., 1952. С. 108.

[36] Пушкин А. С. Полн собр. соч. В 10 т. Л., 1977–1979. Т. 7. С. 83.

[37] Л. Н. Толстой и А. А. Толстая. Переписка (1857 – 1903). М., 2011. С. 123–124.

[38] Леонтьев К. Н. Отец Климент Зедергольм, иеромонах Оптиной пустыни. М., 1997. С. 4–5.

[39] Там же. С. 4.

[40] Там же. С. 4.

[41] Киреевский И. В. Полн. собр. соч. В 2 т. М., 1911. Т. 2. С. 257. Письмо И. В. Киреевского к А. И. Кошелеву впервые было опубликовано в изд.: Колюпанов Н. П. Биография Александра Ивановича Кошелева. В 2 т. М., 1892. С. 101–103.

[42] Концевич И. М. Стяжание Духа Святого. М., 2009. С. 237.

[43] Концевич И. М. Оптина Пустынь и ее время. С. 207.

[44] Киреевский И. В. Разум на пути к Истине. Философские статьи, публицистика, письма. Переписка с преподобным Макарием (Ивановым), старцем Оптиной Пустыни. Дневник. М., 2002. С. 388.

[45] Леонтьев К. Н. Избранные письма. 1854 – 1891. СПб., 1993. С. 345.

[46] Там же. С. 415.

[47] Там же. С. 426.

[48] Там же. С. 362, 376.

[49] Поселянин Е. Н. Старец Амвросий. Праведник нашего времени. М., 2009. С. 7

[50] Из переписки отца Климента Зедергольма // Российский архив. Вып. MMIV. М., 2005. С. 250, 251.