Об одной фреске


Весь кафедральный собор Сибиу расписан фресками. Когда их так много, то ни одна не заставляет тебя задержать на ней свой взгляд. Ведь это не совсем отдельные изображения. Все же это история, рассказ. А историю нужно сначала прочитать, чтобы потом сказать: «Вот эта глава мне особенно понравилась». 
 
По привычке я сел в правой половине собора и чуть дальше центра. Забавно, что с тех пор, спустя уже пару месяцев, я легко могу по памяти пересказать сюжеты и расположение всех фресок на противоположной от меня — на левой — стене, а вот на правой даже и одной не вспомню. Насколько же оказывается часто я изучал ту фреску, напротив которой случайно сел. И другого мне было не нужно — она неизменно поглощала все мое внимание. 
 
Сюжет — притча о блудном сыне. Конечно, это не художественный шедевр как у Рембрандта. Стиль изображения даже немного «детский», наивный. Но если не торопиться, то, сидя напротив этой фрески, можно позволить себе не только «правильно» и сосредоточенно молиться, но и просто долго смотреть на нее, вспоминать сюжет притчи и послушать своим сердцем этот рассказ. Тогда замечаешь одну деталь, которой нет у Рембрандта. Ее и не могло быть, поскольку он писал картину, а не икону. Но, как оказывается, она важна. Нимб. Он всего один на фреске с несколькими фигурами на переднем плане — над головой отца. Это понятно и логично, когда ты знаком с толкованием притчи. Но в самом пространстве фрески эта деталь совершает нечто важное. Она делит всех действующих лиц, обособляя единственную фигуру отца с нимбом, и уравнивая перед ним всех остальных. Опять же, в этом ничего необычного, когда смысл самой притчи говорит, что ни блудный, ни «праведный» сын не лучше и не хуже друг друга — они равны в любви отца. 
 
Но дело-то в том, что на фреске есть и четвертая фигура. За спиной отца из дверей дома выходит слуга. В притче слуги упоминаются, но там они безличны, они лишь исполнители повелений отца. Здесь же лишь один слуга. И он ничем внешне не отличается от двух сыновей: такой же человек и в той же степени, что и они не равен отцу. Но его фигура добавляет еще одну историю. Кроме истории блудного и раскаявшегося сына, кроме истории по всему праведного, но ожесточающего свое сердце брата теперь есть еще одна — история слуги. Подобно старшему брату он трудится каждый день, исполняя волю хозяина, и так же не смеет и подумать просить чего-то для себя. Подобно брату блудному, который возвращается из далекой страны, он не смеет и думать, чтобы занимать положение сына. Но как и сыновья он каждый день в доме хозяина-отца, получает от него все потребное. Верный, преданный, безвестный. Как слуга он, возможно, при хозяине-отце даже чаще, чем сыновья. И о нем фреска четко говорит две вещи. Да, он не сын. Это первое. Но нимб только у отца. Только Он свят, и в этом все остальные равны. Это второе. 
 
Хоть все трое юношей и равны в сравнении с отцом, но сыновство различает их онтологически. Кто тогда этот слуга? Он тот, кто службой по совести заслужил быть в благодати Отца. Но в то же время он тот, кому и не прощается столько, сколько Отец отпускает любимым сыновьям. Но в некоторой степени и он причастник общения с Отцом, Его присутствия. А вот может ли он быть причастником Его наследия? Может быть сыном по благодати? Если это и возможно, то лишь по милости Отца.
 
Капитонов Владислав